Они в лесу, а я в городе… — Он заметил, что Потапчук начинает хмуриться, и сменил тон: — Не знаю, Федор Филиппович, какого ответа вы от меня ждете. Разумеется, дикие животные, особенно редкие и вымирающие, нуждаются в защите. Вернее, они нуждаются в том, чтобы люди оставили их наконец в покое. Но, повторяю, в этом нуждаются многие, и далеко не все из этих многих ходят на четырех ногах. В общем, к животным я отношусь, наверное, нейтрально: они не трогают меня, а я не собираюсь трогать их. Впрочем, вы спрашивали, как я отношусь к проблеме их защиты…

— Вот именно, — проворчал Потапчук.

Глеб немного помолчал. Струи прохладного воздуха, врываясь в приоткрытое окно, колыхали легкую штору, сминали тонкую струйку дыма, поднимавшуюся от сигареты; вместе с воздухом и светом в комнату проникали весенние звуки — пьяное чириканье воробьев, стук каблуков по мостовой, одышливое бормотание дизельного движка, шуршание щеток и скрежет металла об асфальт. Первый настоящий ливень смыл с улиц и площадей остатки черных ноздреватых сугробов, и теперь с мостовых и тротуаров удаляли набросанный за зиму песок и прочий мусор, всю зиму пролежавший под снегом. Город приводил себя в порядок перед тем, как достать из гардероба и снова примерить зеленый летний убор.

— Я считаю, что такая проблема действительно существует и что решается она из рук вон плохо, — сказал наконец Слепой. — Иначе, наверное, и быть не может. Дело это государственное, а наше государство отопление в домах наладить не может. Где уж ему животных защищать!

— Ну а общественные организации? — с непонятным Глебу интересом спросил генерал. — Фонды там всякие или, скажем, «Гринпис»? Сиверов снова пожал плечами и махнул рукой, словно отгоняя муху.

— Первые — жулики, вторые — просто блаженные, которых никто не воспринимает всерьез. Все эти высосанные из пальца акции в защиту бедных зверушек — чепуха на постном масле. Они ничего не меняют, да и не могут изменить. Даже самые крутые меры, принимаемые властью — любой властью, не только нашей, — это всего лишь пассивная оборона.