В окнах зажигался свет, в саду становилось совсем томно, и тогда на крыльце появлялся старый хозяин, шумно вздыхал несколько раз и перед уходом придерживал дверь, чтобы маленькая такса могла пройти в дом. Они оставались одни в комнате, где не было ни людей, постоянно захлопывавших перед ней двери, ни бестактного мордастого такса. Хозяин доставал из кармана пиджака большой бутерброд с ветчиной, который он всегда привозил из города и усаживался в кресло. Такса садилась перед ним на дыбки, и он, отламывая маленькие кусочки, кормил ее хлебом с ветчиной.

К вечеру, особенно в сырую погоду, лапа у нее всегда побаливала. Старый хозяин брал ее кривую больную лапу в свои большие теплые руки и потихоньку ее мял и потирал, а она потихоньку хныкала - от удовольствия и чтобы его еще немножко разжалобить.

Потом он на ощупь протягивал руку и помогал ей забраться к нему на колени. Они устраивались поудобней в кресле, и он иногда начинал шелестеть, перевертывая листки бумаги, иногда просто молчал. Бывало так, что старый хозяин осторожно открывал крышку столика для рукоделий. Тяжело нагнувшись, он сдувал пыль с ящичков и мотков разноцветных шерстяных ниток и потом, не закрывая крышки, надолго оставался сидеть не двигаясь.

У него у самого, наверное, что-то побаливало: лапа, а может быть, что-нибудь внутри, потому что он иной раз вдруг начинал сопеть часто и прерывисто, и его толстый живот вздрагивал толчками, мешая спокойно лежать у него на коленях.

Если это продолжалось уж очень долго, такса привставала, поворачивалась к нему и беспокойно скребла лапами по животу и тихонько требовательно скулила.

И вот однажды вся эта налаженная и в общем довольно приятная жизнь разом оборвалась. Хозяин совсем перестал выходить из дому. Молодой хозяин с женой разговаривали странными голосами, почти шепотом и ожесточенно шикали и замахивались на собак, когда те пробовали полаять на чужих.