— Пьёт?

— У-у, страшно.

— И так тяжело, а ты тут про своего дядю. Он, хоть, на войне выжил, и сейчас дома, на гражданке, а мы на войне — сейчас, и нам бы самим продержаться. Если тут не убьют, на гражданке, уверен, не затеряемся! — Сапог снял каску и простучал по ней какой-то латиноамериканский ритм.

— Это ты сейчас так говоришь. Посмотрим, как лет через пять запоёшь, когда и тебе по ночам одни духи будут сниться.

— Так это ж, политика всё, — покачал головой Виноград.

— В смысле?

— Сейчас стране нашей плохо. И ты, рядовой дебил, Сапог, стране своей в её трудную минуту помогаешь. Выполняешь свой долг! — последние слова Виноград произнёс торжественным голосом. — А когда тебе будет плохо, и ты страну о помощи попросишь — шиш ты её, помощь, получишь. Кончится война — и ты стране станешь не нужным. А когда ты осознаешь это, когда до твоей тупой башки дойдёт, что тебя использовали как пушечное мясо, как в жопе затычку, и ты попросишь чего-то взамен, да хотя бы туже грошовую путёвку в санаторий, хрен тебе страна даст, а не санаторий. Ты думаешь, кто-то из погибших здесь пацанов удостоиться памятника, или, думаешь, денег их мамам дадут? Ничего подобного не будет. По их словам, здесь даже войны нет! Нет войны! Мы не воюем! Так, что-то типа маневренных учений! А деньги они, мудаки кремлёвские, на себя потратят, на своё, потерянное в кабинетах власти, драгоценное здоровье. Не веришь?

— Мы же вроде за Родину воюем? — сконфузился Сапог.

— Родина? А что для тебя Родина? Деревня твоя? Или Москва? А ты в Москве-то был? Не был, конечно! А что, чеченцы деревне твоей угрожали, и ты сюда приехал по собственной воле, их агрессию отразить? Или министры местные, чеченские деньги с министрами московскими не поделили? А как же! Москва и Грозный бабки делят, нефть пилят, а вместо щепок — солдаты летят! Деревенские ребята со всех задворок России. Ну, помрём. И что? Ничего, нас Москве не жалко, нас мамки ещё нарожают, мы же не люди, так, мясо.