Мы засиживались за разговорами допоздна, пока громко протестующих Сильвию и Изабель не отправляли в постель, потому что утром им надо было в школу. Мои маленькие сестренки подросли, с тех пор как я видел их в последний раз, вытянулись, словно тополя. Они обрушили на меня град поцелуев, когда я вручил им подарки. Я всегда привозил им подарки, когда возвращался домой, потому что частенько пропускал их дни рождения, да и Рождество иногда тоже. Изабель получила диджеридо из Австралии, потому что она девочка музыкальная и ей нравятся всякие инструменты, а о таком она даже никогда и не слышала. Сильвии, которой вот-вот должно было стукнуть двенадцать и которая воображает себя настоящей модной леди, я привез красивую черепаховую заколку для волос, присмотренную на Большом Базаре в Марракеше. А для матери, как и в прошлый раз, купил флакон иберийских духов, которые она так любит. Это были те самые духи, что мой отец всегда привозил ей. Сама она никогда не стала бы их покупать; она говорила, что это роскошь, которую мы не можем себе позволить, но отец всегда отвечал, что всякий, каким бы бедным он ни был, может позволить себе хоть какую — нибудь роскошь. От нее всегда, сколько я помню, пахло этими духами; и этот их аромат был такой же частью ее, как искусные руки швеи или большие, немного печальные глаза.

Я всегда с радостью возвращаюсь домой, но мне никогда не спалось хорошо на земле. Проходили считаные дни в маленьком помещении, и я начинал чувствовать себя как в тюрьме. Усталость и безмолвная тревога матери переполняли тесные комнаты, и я начинал бояться, что вот-вот задохнусь. И, что хуже всего, мне начинало так не хватать отца, что грудь словно сдавливал огромный кулак.

Он никогда не снился мне на земле — всегда только на борту «Авроры».

Только в воздухе я мог чувствовать его рядом, только там у меня не было ощущения, что все кончено. Но я не мог признаться в этом матери.

Сейчас, вновь оторвавшись от земли, я глубоко вздохнул и почувствовал, как с груди и плеч словно свалилась некая тяжесть. На земле тоже случаются радости, и главная из них — это возможность снова покинуть ее. Нет ничего грандиознее, чем ощущать силу и изящество «Авроры» — всех ее костей, и мышц, и сухожилий, — когда она вот так легко скользит в небо, оставляя землю внизу.