Признаюсь, меня поразила тогда такая детализация в устах предельно занятого командующего фронтом. Значит, действительно штурмовке придается большое значение. И хоть понятия еще не имел, как будем мы выполнять задание, твердо заверил: выполним.

На другой день сам провел воздушную разведку: дважды слетал по кратчайшему возможному маршруту к цели. Продумали с товарищами оптимальный состав группы. Определить же его было непросто. Площадь невелика, поднимать много машин — бессмысленно: растеряются при такой видимости, не выйдут к цели. Решили: должны идти четыре пары ЛаГГ-3, на каждом по две осколочно-фугасные пятидесятикилограммовые бомбы плюс пулеметы и пушки. Пары на объект идут плотно друг за другом, чтобы не дать опомниться вражеским зениткам. Отобрали летчиков, обговорили маршрут, порядок взаимодействия над целью при всех ситуациях.

Наступает день штурмовки — 9 декабря. Рассвет. Собственно, рассветом назвать это трудно — видимость хуже некуда. Взлетаем. Оглядываюсь, вижу своего ведомого и ведущего второй пары. Идем почти на уровне телеграфных столбов, единственный надежный ориентир — нитка железной дороги. Вот, наконец, и будка путевого обходчика — сигнал для разворота на боевой. Предельное внимание: высота сто метров. Проселок, развилка, опушка и на ней — кубики сараев, изба. Цель! Палец давно уже на кнопке сброса бомб, облегченная машина вздрагивает. Разворот влево, еще, еще, один заход для пулеметно-пушечной обработки объектов штаба. Пикировать невозможно: идем очень низко и потому огонь открываю с пологого планирования. Внизу дым, взрывы, туман — визуально результаты штурмовки не определишь… Самолеты самостоятельно, вне строя, уходят на аэродром. Через час вызываю в штаб фронта: задание выполнено. Насколько эффективна? Говорю откровенно: в сложившихся условиях визуально проконтролировать результаты ататки фашистского штаба не представлялось возможным. Но что бомбы и пулеметно-пушечные очереди накрыли объекты штаба — это точно. Пока докладываю, червячок сомнения все же гложет…