– А каково они живут между собою? – спросил я.

– В мире и согласии! – отвечал светонец.

– Быть не может! – воскликнул я. – Разве у вас нет журналов?

– Напротив того, множество! – отвечал он.

– Чем же они наполняются?

– Любопытными статьями, неизвестными публике, и критикою, – сказал светонец.

– Не понимаю, как можно согласить критику с миром и дружбою между литераторами! – возразил я.

– А я удивляюсь, как можно сердиться за благонамеренную критику, – сказал светонец, – особенно людям, которые по своему званию должны подавать пример снисходительности и правдолюбия.

– Все это прекрасно, – воскликнул я, – но признаюсь, у нас очень редко исполняется, а именно потому, что мы часто вводим личные наши страсти в литературу и что с некоторого времени коммерческие выгоды и расчеты занимают иных словесников более, нежели польза словесности и удовольствие читателей. Но скажите, – примолвил я, – неужели вы не знаете клеветы, зависти, мщения и других унизительных для человечества пороков?

– Знаем по преданиям, – отвечал светонец, – когда предки наши были в невежестве, когда и страсти управляли их деяниями, но просвещение довело нас до того, что все побуждения покорены совести и рассудку, и с тех пор мы счастливы.

– Какое же наказание полагается у вас завистливым и клеветникам? – сказал я. – Ибо невозможно, чтобы иногда не появлялись сии чудовища.

– Презрение! – отвечал светонец. – Мы осуждаем людей по их делам, а не по рекомендациям, не слушаем никаких внушений без доказательств ясных, следовательно, и клевета остается недействительною.