Раздался крик:

— Заколем свинью!

Это Хаггинс объявил о начале бунта.

Заключенные, давая волю застарелой ненависти к властям, потянулись за ним. Залп из мушкетов пробил бреши в их рядах и принудил остановиться. Тогда они увидели, что перед ними находятся пехотинцы в боевой готовности и матросы, вооруженные солдатскими саблями, плотницкими молотками и топорами и всякими другими предметами, способными покалечить до неузнаваемости.

— Ребята, не давай им снова зарядить ружья! — взревел Хаггинс. — Бей крепче!

Обезумевшая толпа снова двинулась вперед. На сей раз ее встретили разящие удары штыков и сабель. Но ничто не могло унять ярость нападавших. Они кидались на холодную сталь, хватали острия и лезвия голыми руками. На шатком плоту посреди океана озверелые мужчины бились не на жизнь, а на смерть.

Солдаты и моряки сопротивлялись упорно. Кровь заливала настил палубы. Трупы падали без перерыва. Бандиты и представители власти перешагивали их и продолжали сражаться. При этом только вопли раненых оглашали ночь.

Акулы, словно почуяв богатое угощение, засновали вокруг плота. Треугольный плавник Палача, как прозвали моряки большую белую акулу, резал воду меньше чем в пяти футах от перил. Тот, кто свалился за борт, не имел ни малейшего шанса вернуться.

Пораженный пятью сабельными ударами, Хаггинс, шатаясь, пошел на Дорсетта.

— Ты, подлый предатель! — прохрипел он, подняв над головой выдранную из настила доску.

Дорсетт, напружинившись, выставил перед ним нож.

— Еще шаг, и умрешь, — спокойно сказал он.

Взбешенный Хаггинс заорал в ответ:

— Это ты пойдешь на корм акулам, разбойник!

Но едва лишь он начал опускать доску, как Дорсетт отпрыгнул в сторону. Не в силах остановиться, уэльсский головорез с треском рухнул на палубу. Встать ему было не суждено. Дорсетт, перехватив нож, полоснул его остро заточенным лезвием по горлу.