- Закрой дверь!

Он точно знал, в каком положении застанет её, когда войдет. Она будет стоять перед камином, неподвижно, словно возбуждение вечера истощило её силы; черное шифоновое платье в сочетании с бледной кожей и светлыми волосами на её хрупкой фигуре кажется странно невесомым, словно с чужого плеча, однажды он даже заподозрил, что оно взято напрокат; и грудь её, заметная, но не слишком большая, будет вздыматься и опадать, выпуская возмущенные, отрывистые вздохи.

Он прикрыл тяжелую дверь, в три шага пересек прихожую и вошел в комнату.

Именно так она и стояла.

- Я думаю, Алиса, - провозгласил он, предварительно откашлявшись, - я думаю, что должен довести статью до конца. Предмет ранее не рассматривался с этой точки зрения...

Она посмотрела на него долгим, пристальным взглядом, сказала: "Какой предмет?.. Ах, это..." - и снова умолкла. Театрально отставленная сигарета, которую она сжимала в тонких, нервных пальцах, испускала завитки дыма.

Пока он шел к ней по ковру, - с опаской, будто ступая по ненадежной поверхности, где немудрено поскользнуться и потерять ненароком чувство собственного достоинства, - его охватило желание, смешанное с раздражением, но сильное.

- Алиса, - сказал он, не очень понимая, что говорить дальше.

Она снова посмотрела на него.

- Ты был очень груб с Филом, - сказала она.

- Груб? - повторил он.

- Почему ты грубил ему? - сказала она таким тоном, будто задавала вопросы из катехизиса.

Он чуть было не ответил: "При сложившихся обстоятельствах я имел право быть грубым", но промолчал. Подумал: она сердится, потому что я сказал этому балбесу то, что должен был сказать. Она не верит, что я и вправду поеду домой. А я поеду.