- Почему ты грубил? - терпеливо допытывалась она.

Он почувствовал глубоко в груди крохотное ядро слепого, безотчетного гнева. Оно ширилось, росло внутри него безмолвно и слепо.

- Раньше ты никогда себе такого не позволял.

- Если я был груб с мистером Албертом, то мне очень жаль, - он осторожно взвешивал каждое слово. - Уверяю, у меня были самые добрые намерения.

Желание вернулось, глубокое и опасное, но как бы действующее против его воли. Нечто подобное чувствует человек, которому хочется сковырнуть болячку: то же любопытство, то же стремление посмотреть, что же под ней, испытать боль.

- Алиса, - сказал он, слыша себя как будто издалека, и обнял её за плечи. Поцелуй не достиг её губ; щеточка усов прижалась к её мягкой щеке.

Он не понял, сама она высвободилась, или его ладонь просто соскользнула с её плеча. И вот она поднимает руку и прикладывает к виску - этот обреченный жест всегда порождал в нем ощущение собственной неполноценности.

- Я очень устала, - сказала она.

- Да, - согласился он, - вид у тебя утомленный. - И порадовался, что не сказал минутой раньше "я люблю тебя" и теперь не испытывает унижения.

- Спокойной ночи, - сказала она и пошла прочь, мимо стула, на котором просидела весь вечер, мимо стола, где стоял его пустой стакан, к двери. Черный шифон волновался и трепетал при каждом шаге.

Он смотрел на дверь, за которой она скрылась. Слова сами собой сложились у него в голове, и он почувствовал такое удовлетворение, что едва поборол соблазн произнести их вслух. Я оказал бы неоценимую услугу моему юному другу мистеру Алберту, если бы сказал, что Алиса Дарлимпл холодна как змея. Он окинул взглядом комнату. Потом, оглядывая комнату, где предметы с её уходом, казалось, вновь потеряли свою четкость, он гадал: а что бы она ответила, как бы восприняла его слова, если бы он все же сказал "я люблю тебя".

Он медленно вышел в прихожую. Наверху зажегся свет, раскидав по первому этажу тени и угловатые световые лоскуты, словно колоду гигантских призрачных карт.