"Какой еще роковой час? - спросил Орлович. - Какой еще у тебя может быть "роковой час"?" Он, разумеется, никогда не думал, что у богатых людей могут быть какие-то "роковые часы".

Абулфазл поднялся во весь свой крошечный рост - пропорционально сложенный и даже красивый восточный человек, только лишь уменьшенный до миниатюра, - и нервно заюлил в пространстве между литографической машиной и макетами театральных декораций. Он то и дело скрывался в дебрях мастерской, как будто уходил под воду, и что-то бормотал, временами что-то выкрикивая. Орловичу могло бы показаться, что он причитает на родном фарси, если бы он не знал, что Фаза не говорит ни на одном языке, кроме русского, да еще того полуворовского жаргона, что именуется the International Сommercial English. Вдруг гость прорезался в проеме антресольной лестницы. Стоял драматически, положив руку на гриву раскрашенной деревянной лошадки, - ни дать ни взять персона мексиканской революции. "Я хочу, чтобы мы сегодня были с тобой вместе, Модик! Помнишь, как когда-то?"

Еще бы не помнить! В годы "застоя", или, как Модест Великанович иногда выражался, "в годы сухостоя", Фаза был, можно сказать, единственной артерией, связывающей этот пещерного вида чердак со щедрым Западом. Всегда являлся с ящиками баночного пива, с вермутами и джинами, и сам, как джинн, волокущий за собой пару-тройку первоклассных девиц вместе с мерцающим шлейфом крутого дебоша.

"Не покидай меня сегодня, Модя, если есть у тебя еще ко мне чувство дружбы и душа великого художника!"

"Фаза, дорогой, да ведь премьера сегодня в "Ланкоме"! Не могу не пойти, там мой ученик, Юджин Пендергаст, оформлял декорации!"

"И я с тобой пойду! - как бы обрадовавшись, воскликнул советский перс. - А потом и дальше двинемся и кого хочешь с собой возьмем из "Ланкома"! Только ты меня не покидай, мой лучший друг!"