Но то бабка с бомжом, а здесь – холеные руки, маникюр, огромные золотые сережки, яркие пряди волос… Все тело этой женщины как бы удивлялось, каким образом оно оказалось на этой жалкой кровати?

Неожиданно медсестра Валя вскрикнула:

– Форточка! Кто открыл форточку? И когда?

Молодой хирург медленно перевел свои выразительные карие глаза на окно и только сейчас ощутил дыхание сырого воздуха. Он удивленно пожал плечами… Какое это теперь имеет значение? Той, что сейчас лежит распростершись на кровати, воспаление легких не угрожает…

– Я открыл, – искренне сознался парень.

– Когда?

– Минут двадцать назад…

– Теперь на себя пеняйте, – покачала головой медсестра, подошла к стеклянному шкафу с лекарством и начала там что-то перебирать.

Тем временем Дюдяев уселся за облупленный деревянный столик писать посмертный эпикриз. События прошлой ночи мелькали в его голове, как кадры из кинофильма, но сейчас он думал об опытном хирурге их районной больницы Кирпе, так несвоевременно поехавшем в Турцию по путевке фармацевтической фирмы. А теперь неизвестно, чем вся эта история закончится: дамочка наверняка пришла из такого мира, где за ошибки по головке не гладят.

«И какого черта она лазила по нашему району, да еще ночью?”- недовольно размышлял Дюдяев, быстро заполняя лист бумаги каляками-маляками, которые в быту еще называют «почерком врача». Он поднял голову и спросил Валю, все еще возившуюся у стеклянного шкафа:

– Кто ее сюда привез?

– Парень какой-то… Ехал Калиновкой, смотрит – машина врезалась в дуб на развилке.

– И где тот парень?

– Та сразу и чкурнул!… Говорит: у меня жена в городе рожает, а я здесь вожусь неизвестно с кем. Хотел не останавливаться, а потом решил, что это ему испытание с небес, и если он бросит ее на произвол судьбы, то еще жена его не родит как следует…