Знал Дюдяев эту Калиновку… И дуб знаменитый на развилке – тоже знал. Не один веночек на том дубе висит, а теперь еще один прибавится…

– Родственникам сообщили?

– Бог его знает… мобильник в ее сумке они не нашли…

– Кто это „они”? Разве тот парень был не один?

– Охранник с базара ему помогал, а потом и милиция подъехала…

Дюдяев дописал посмертный эпикриз и посмотрел на квадратные настенные часы. Время двигалось медленно… Утомленными глазами он обвел приевшийся интерьер: несколько железных кроватей, стеклянный шкаф с лекарствами и допотопные пластмассовые махины грязных серо-коричневых цветов. Опутанные трубками и разноцветными проводами, эти одоробла были, вероятно, предназначены спасать человеческие жизни. На подоконнике возвышался светло-зеленый столетник, воткнутый в старую облезлую эмалированную кастрюлю с сухой потрескавшейся землей. А рядом – нежная полузасохшая лилия доживала свой век в коричневом горшке.

Офтальмолог вышел к фойе, уселся в твердое кресло и в который раз за эту ночь задумался. Руки его чесались вскрыть тело немедленно, но это – работа патологоанатома, который появится только в девять часов. Услышав на улице шорох, он вскочил, подбежал к окну и под голыми ветками разлогих дряхлых деревьев, на которых еще кое-где трепыхались мокрые красно-желтые листья, увидел милицейскую машину, рядом с которой беседовали знакомый ему капитан милиции и какой-то рослый седоватый мужчина в джинсах и кожаной куртке. «Родственник, – догадался дежурный врач. – „Держите пенсне, Киса, сейчас начнется!».

Пока капитан с незнакомцем подымались на второй этаж, Дюдяев метнулся в свой кабинет, лихорадочно набрал домашний номер главврача и спросил можно ли везти тело на вскрытие. Выдержав небольшую паузу, Семенова, наконец, распорядилась: «Звони Смидовичу – пусть бегом бежит».

2.