Это говорил дядька Мирон, как его звали, пожилой широкоплечий мужчина. Он настороженно следил за тем, как лейтенант вынимал из кармана разные удостоверения. Не спуская глаз с руки лейтенанта и прочих военных, он не спеша перелистывал бумаги. Взял документы и у всех остальных. Не разобрав чего-то в одном из удостоверений, спросил:

— Кто из вас, товарищи, Иванов?

Тот, кого назвали Ивановым, хлопал белесыми ресницами и, повидимому, не понимал, о чем его спрашивают, ибо беспомощно оглядывался на своих товарищей. Лейтенант делал ему какие-то знаки, но тот никак не мог сообразить, что от него требуется.

— Скажите, пожалуйста, товарищ Иванов, как ваше имя, отчество? — снова обратился к нему дядька Мирон, сделав ударение на фамилии.

Тот, будто поняв, наконец, ткнул себя пальцем в грудь, подтвердив, что это именно он, но почему-то продолжал молчать, не отвечая на вопрос.

— Я должен вас предупредить, что этот боец у меня контужен. Он не может говорить, — с натугой произнес лейтенант, и все заметили, как сузились, блеснув острыми огоньками, его глаза, а на побледневшем лице судорожно сжались челюсти.

Дядька Мирон, просматривая документы, спросил еще у нескольких об их именах и фамилиях. Некоторые из военных ответили на его вопросы, но человек шесть, очевидно, были такими же контуженными, как Иванов, — они явно не понимали, чего от них хотят.

— Так говорите, что вы с Ленской пограничной заставы. Но до границы от нас очень далеко, как же вы попали в наши места? — спросил дядька Мирон, пристально разглядывая новенькое, с иголочки, обмундирование, даже не запыленное еще, новые добротные сапоги, которые, по всему видно было, еще не знали дальней дороги.

— Я не желаю отвечать на ваши неуместные вопросы! Вы должны знать, что Минск уже у немцев, а оттуда не так далеко и до вас… А, во-вторых, какое вы имеете право задерживать нас, чорт бы… да, задерживать, учинять нам допрос? Я о вашем поведении доложу командованию. Вы срываете, господа… гм… товарищи… большую операцию…