— Я как-то об этом не думаю, — сказала Наташка. — Я просто перехожу улицу.

— Вот именно, — сказал Осипов. — Нормальный человек не думает каждый день: жизнь, смерть, победа, поражение… Он живет и делает свое дело. Меня не страх тогда мучил, злоба переполняла.

— Ненависть, — поправила Наташка.

— Наверное, ненависть, — согласился Осипов. — О терминологии мы тогда не думали. Меня лично злоба переполняла. Раньше, до войны, я и на охоту никогда не ходил. А тут мне хотелось убивать. Я стал даже бояться: не сдержусь и начну пальбу среди бела дня.

— А надо было сдерживаться, — понимающе сказала Наташка.

— Не знаю, — сказал Осипов. — Наверное, не всегда надо было…

Вероятно, это был давний спор и неразрешимый, потому что директор сказал:

— Тем, в школе, мы ничем помочь не могли. Нас было пятеро, да еще десяток подпольщиков, а в гарнизоне больше батальона.

— А может, и могли, — не согласился Осипов. — Ну, погибли бы сами.

— Это определенно, — сказал директор. — Мы с лихвой выполнили свое дело, об этом все знают.

— Да, — согласился Осипов. — Буквально вырезали их перед концом, восемь ушли из всего гарнизона, я потом по спискам сверял.

Наташка написала слово «вырезали», подумала, зачеркнула и написала: «устроили засаду и уничтожили».

— А кем стали бывшие подпольщики? Расскажите об их дальнейшем жизненном пути, — попросила Наташка. — Вот и вы были большим человеком.

— Я всегда был человеком среднего роста, — сказал Осипов.

— Я это в переносном смысле, — поправилась Наташка.

— И в переносном тоже, — сказал Осипов.

Семен сам любил рассматривать книги про героев. Трактористы и заведующие избами-читальнями — молодые люди с широкими узлами галстуков, коротко остриженные женщины со значком «Ворошиловский стрелок» на лацканах жакетов, — и рядом фотографии, они же через двадцать лет: министры и генералы, знаменитые хирурги и управляющие санаториями.