– Вода тут у вас имеется где-нибудь? – спросил Паша. – Или только из-под крана?

У него все горло зачерствело, все пересохло до нутра.

– А вот в баре.

Она открыла дверцу шкафа под телевизором, поставила на столик перед ним высокий стакан, хотела и бутылку пластиковую поставить, но глянула на него и, отвинтив пробку, сама налила в стакан шипящую, с газом, воду. Рука у нее была сдобная.

Паша выпил, перевел дух, еще налил.

В золотистом свете торшеров она двигалась бесшумно. Сложила атласное покрывало, взбила подушки, отвернула белый уголок одеяла. Когда шла к дверям, он взял ее за руку, голую по локоть:

– Останься.

Она улыбнулась и от улыбки, от одной улыбки своей помолодела лет на десять:

– Вон вам конфетка на ночь положена. Шоколадная. На тумбочке лежит.

– Останься, – тупо повторил Паша.

– Спи.

– Придешь?

Не ответила. Он так и заснул при свете. Он спал на спине, не слышал, как она вошла, а она стояла и смотрела на него. И он почувствовал ее взгляд, вздрогнув, проснулся.

– Что ж ты, сам звал, а сам спишь?

– Ой, срам какой жуткий! Прости.

Он потянулся к ней.

– Свет погаси. Весь свет. Ладно, я сама.

И шепнула под одеялом:

– Мне долго нельзя. Меня могут хватиться.

Она гладила его лицо над собой, гладила его затылок, плечи, все сильней прижимала к себе:

– Жалкий мой…

И целовала его глаза, чтоб не смотрел.

– Чего ж это я жалкий? – спросил Паша, еще не отдышавшись, но уже закуривая. Он понял ее слова по-своему, потому не лег рядом с ней, а сел на край кровати.

– А ты маму свою спроси, легко ей было отправлять тебя, такого молоденького? Я своего сына ни за что не отдам.

– Ин-те-рес-но!..

Но от души у него отлегло.

Снежный звездный свет светил им сквозь шторы, и он видел рядом с собой на подушке большое лицо не знакомой ему женщины.