– Интересно, как же это ты его не отдашь?

– Не отдам, и все.

– Тебя и спрашивать не станут. Заберут – и будь здоров, Иван Петров.

– А вот пусть что хотят со мной делают, а я не отдам.

– Чем же это он лучше всех остальных?

– Для меня – самый лучший. Я его одна всю жизнь растила, кто о нем вспомнил хоть раз, а подрос, да чтоб его забрали у меня…

– Сколько ему лет вообще?

– Двенадцать.

Паша свистнул:

– К тому времени, когда ему призываться, война сто раз кончится.

– Да вот что-то не кончается. Небось, когда ты родился, мать тоже надеялась… А тут из войны – в войну, из войны – в войну…

– Вообще-то ты права. Только что ты про эту войну знаешь? Если вам рассказать, что там на самом деле и как… – он потянулся закурить, пачка была пуста. – Когда-нибудь расскажу.

– Я тебе принесу сейчас. Там, в баре, сигареты есть.

Он видел, как она присела у тумбочки под слабо мерцавшим телевизором, видел в темноте белую ее спину.

– Ничего вы не знаете. Да и хотите ли знать? Он пришел туда человеком, а побыл, глянешь на него… Ладно!

И то ли ей, то ли себе самому сказал:

– На войне закон один: кто пожалел, тот и погиб.

В коридоре раздались голоса, в дверь застучали:

– Паша, ты здесь? Открой!

Она как сидела под телевизором, так и осталась сидеть, затаясь. Снаружи дергали ручку двери.

– Паша!

– У горничной должен быть ключ.

– Ты видела, куда он ушел?

– Видела… Ничего я не видела.

– Внизу, в рецепции взять можно.

Генка предложил:

– Я схожу вниз, вы здесь обождите.

– Пал Палыч, ты живой?

– Что там? Кто? – спросил Паша сонным голосом.

– Жив роднулечка. А ну открывай быстро!

– Сплю я, ребята.

– Но ты все же как бы пусти нас, – настаивал Олег. – Есть интересная информация.

– Сплю. Всё. Утром встретимся в бассейне. Сплю.