Отрывочные фразы из интервью с участниками войны, фрагменты репродукций картин, незначительные высказывания в тексте и даже отдельные слова стали складываться в моём сознании в какую-то другую войну. В НАСТОЯЩУЮ войну.

И я всё чаще вспоминал, как в детстве, насмотревшись военно-патриотических фильмов, я спрашивал своего дедушку: «Деда, а ты на войне стрелял?» И мой дед, Николай Фёдорович Воробьёв, прошедший войну танкистом и закончивший её командиром роты, неохотно отвечал: «Стрелял». «А попадал?» — не отставал я. «Не знаю, — уклонялся он от прямого ответа. — Куда-то стрелял, а попадал или нет — не видел». Став взрослым, я понял, что он просто берёг меня от подробностей. Но тогда я был разочарован. Мне бы так хотелось, чтобы мой дедушка рассказал, как он строчил из танкового пулемёта, а фашисты кучами ложились под его очередями. Как в кино.

Но вместо этого дед рассказывал о том, как наши танки стреляли друг по другу из-за неразберихи («Эх, вот тогда мы драпали!»); как солдаты, заходя в венгерские, румынские и австрийские дома, прежде всего сбрасывали свои рубахи, покрытые вшами, и надевали чистые, вытащенные из шкафов; как поднимались вверх по Дунаю на баржах, а навстречу плыли обломки впередиидущих транспортов, подорвавшихся на минах; как мадьяры днём выходили к своим освободителям с цветами и аккордеонами, а по ночам подкладывали взрывчатку под гусеницы советских танков… Он много рассказывал. Но всё это мне по молодости представлялось таким скучным и неинтересным.

«Деда, а ты был ранен?» «Был контужен», — отвечал дед как-то смущённо, словно был виноват в том, что судьба берегла его. И он рассказал о том, как во время бомбёжки прикрыл своим телом новобранца, но осколок пролетел у него под мышкой и убил парня, а дед был оглушён взрывной волной. Он вспоминал, как его приводили в чувство солдаты, а он только по их разеваемым ртам понимал, что они его зовут. «Не сберёг мальчишку», — мрачнел дед, говоря об этом. Мальчишку! Ему самому было тогда едва за двадцать.