Шестнадцатилетние юноши с любопытством крутят головой под ливнем картечи, впервые оказавшись под огнём. Они ещё под гипнозом победоносных «бюллетеней» за подписью императора. Они просят показать, как правильно заряжать ружьё, чтобы подавать его более опытным товарищам. Безумство храбрых. Как слабенькие, чахлые колоски под серпом, они сотнями ложатся под штыками и прикладами озверевших пятидесятилетних мужиков прусского ландвера, берегущего патроны. И с последним выдохом к небесам отлетает вечное — «Мама…».

Что происходит внутри человека в такие моменты? Не закоренелого философа, в котором «проснулись военные наклонности», а мирного юноши, который вдруг решает стать бойцом?

Может быть так, как описывал В. Гюго?

«Он читал бюллетени великой армии — эти героические строфы, написанные на полях битв; имя отца он встречал там время от времени, имя императора — постоянно; вся великая Империя открывалась его взору. Он чувствовал, как душа его переполняется и вздымается, словно прилив; минутами ему чудилось, будто призрак отца, проносясь мимо как лёгкое дуновение, что-то шепчет ему на ухо. Им всё сильнее овладевало какое-то странное состояние: ему слышались барабаны, пушки, трубы, размеренный шаг батальонов, глухой, отдалённый кавалерийский галоп. Он поднимал глаза к небу и глядел на сиявшие в бездонной глубине громады созвездий, потом снова опускал их на книгу, и тут перед ним вставали беспорядочно движущиеся громады иных образов. Сердце его сжималось. Он был в исступлении, он весь дрожал, он задыхался. Вдруг, сам не понимая, что с ним и кто им повелевает, он встал, протянул руки в окно и, устремив взгляд во мрак, в тишину, в туманную бесконечность, в беспредельный простор, воскликнул: „Да здравствует император!“».