А если и впрямь прожила? Натура-то дикая, обозленная, могла ведь, чтобы обидчику отомстить, и в монастырь запереться! Всяко могла! А, вот тут и загвоздка! Коли ты такая затворница и тебе мужское внимание безразлично, зачем тебе тогда уборы бриллиантовые, туалеты французские? А ведь туалетов-то завела, туалетов-то! Да и потом, после Афанасья Иваныча, ни от каких подарков ведь не отказывалась! Вчера, например, из английского магазина опять счета принесли! Кто их оплачивает-то? Я и оплачиваю, меня-то ты не обманешь! Князь вон, Лев Николаич, он тебя, таковскую, не знает. Для него ты ведь жертва безвинная! «Я вас, Настасья Филипповна, за страдания ваши люблю…»

Эк сказанул! «За страдания!»

* * *

Опять ей нынче ночью зеркала снились. И сон поначалу приятный, вроде как даже сладостный. Идет она, семилетняя, с маменькой по полю, а сама все в зеркальце смотрится. А в зеркальце облака плывут, рожь шелестит, васильки шепчутся…

— А где же я-то сама, маменька?

Маменька, покойница, наклоняется:

— Вот же ты, Настенька! Вот и коса твоя, вот и глазки. Гляди!

Глядит изо всех сил. Нету косы, одни облака.

— Маменька, что вы говорите! Где же я?

Проснулась — вcя подушка от слез мокрая.

Утро, кажется, голоса где-то. Дуняшу скорей позвать, не так страшно будет.

— Дуняша, для чего зеркало снится?

— Не знаю, барыня.

Выскочила из постели, села перед туалетом. Жутко глянуть. Подождала-подождала, наконец глянула. Пустое! Зеркало пустое! Одно в нем пятнышко. Маленькое, черное, будто муха.

— Дуняша-а! Где же я?