По дороге остановились в Ясной Поляне, где в то время гостила Мария Николаевна. Вышло так, что все дети не помещались спать на диване. Когда горничная доложила про это графу, он выдвинул длинное кресло, приставив к нему квадратную табуретку. Она вызвалась спать в кресле, в ответ на что граф стал стелить ей постель. Она хорошо помнит, как ей было совестно принимать от него такую услугу, но в то же время было что-то приятное, интимное в этом совместном приготовлении постели. После она уселась в одиночестве на балконе, любуясь видом. Граф пришел звать к ужину, она отказалась. Ее тогдашнее настроение трудно передается словами. Было ли это непривычное впечатление от деревни, природы и простора, было ли это предчувствие, что через полтора месяца она хозяйкой вступит в этот дом, было ли это прощание со свободной девичьей жизнью? Как знать! Граф, не окончив ужина, вернулся на балкон. Она не помнит подробностей, только его слова: "Какая вы вся ясная, простая!" Ночью она не сразу смогла заснуть на узком кресле, но было весело и радостно от воспомнания, как он готовил ей постель. На следующий день устроили пикник, она скакала рядом с графом. Они уехали к деду, где провели один лишь день, как примчался за пятьдесят верст верхом на белой лошади Толстой -- бодрый, весJлый, возбуждJнный. Вечером собрались гости, были танцы, карточная игра. После разъезда гостей Лев Николаевич продолжал болтать с девочками, наконец, мать приказала идти спать. Они не смели ослушаться. В дверях он вдруг окликнул ее:

-- Софья Андреевна, подождите немного!

-- А что?

-- Вот прочтите, что я вам напишу.

-- Хорошо.

-- Но я буду писать только начальными буквами, а вы должны догадаться, какие это слова.

-- Как же это? Да это невозможно! Ну пишите.

Он щеточкой счистил карточные записи на сукне и принялся писать. Они оба были серьJзны и взволнованы. Все еJ душевные способности сосредоточились на этом мелке, на его большой красной руке, державшей мелок.