В трактовом селе Отраде, на постоялом дворе, ослоненном со всех сторонпокрытыми соломою сараями, было еще совсем темно.

В этой темноте никак нельзя было отличить стоящего здесь господскоготарантаса от окружающих его телег тяжелого троечного обоза. А околотарантаса уж ворочается какое-то существо, при этом что-то бурчит себе поднос и о чем-то вздыхает. Существо это кряхтит потому, что оно уже старо ичто оно не в силах нынче приподнять на дугу укладистый казанский тарантас стою же молодецкою удалью, с которою оно поднимало его двадцать лет назад,увозя с своим барином соседнюю барышню. Повертевшись у тарантаса, существоподошло к окошечку постоялой горницы и слегка постучалось в раму. На стукедва слышно отозвался старческий голос, а вслед за тем нижняя половинамаленького окошечка приподнялась, и в ней показалась маленькая седая головас сбившеюся на сторону повязкой.

— Что, Никитушка? — спросила старушка.

— Пора, Марина Абрамовна.

— Пора?

— Да холодком-то полегче отъедем.

— Ну, пора так пора.

— Буди барышень-то. Я уж подмазал, закладать стану.

Никитушка опять пошел к тарантасу, разобрал лежавший на козлах пуквожжей и исчез под темным сараем, где пофыркивали отдохнувшие лошадки.

Через полчаса тарантас, запряженный тройкою рослых барских лошадей,стоял у утлого крылечка. В горнице было по-прежнему темно, и на крыльценикто не показывался. Никитушка нередко позевывал, покрещивал рот и спривычною кучерскою терпеливостью смотрел на троечников, засуетившихся околосвоих возов. Наконец на высоком пороге двери показалась стройная девушка,покрытая большим шейным платком, который плотно охватывал ее молодуюголовку, перекрещивался на свежей груди и крепким узлом был завязан сзади. Вруках у девушки был дорожный мешок и две подушки в ситцевых наволочках.