— Здравствуй, Никита, — приветливо сказала девушка, пронося в дверьсвою ношу.

— Здравствуйте, барышня, — отвечал седой Никитушка. — Что это высами-то таскаете?

— Да так, это ведь легкое.

— Дайте, матушка, я уложу.

И Никитушка, соскочив с козел, принял из рук барышни дорожный мешок иподушки.

— Какое утро хорошее! — проговорила девушка, глядя на покрывавшеесябледным утренним светом небо и загораживая ручкою зевающий ротик.

— День, матушка Евгения Петровна, жаркий будет! Оводье проклятоедоймет совсем.

— То-то ты нас и поднял так рано.

— Да как же, матушка! Раз, что жар, а другое дело, последняя станциядо губерни-то. Близко, близко, а ведь сорок верст еще. Спознишься выехать,будет ни два ни полтора. Завтра, вон, люди говорят, Петров день; добрые людик вечерням пойдут; Агнии Николаевне и сустреть вас некогда будет.

А пока у Никитушки шел этот разговор с Евгенией Петровной, старухаАбрамовна, рассчитавшись с заспанным дворником за самовар, горницу, овес дасено и заткнув за пазуху своего капота замшевый мешочек с деньгами, будиладругую девушку, которая не оказывала никакого внимания к словам старухи ипродолжала спать сладким сном молодости. Управившись с собою, МаринаАбрамовна завязала узелки и корзиночки, а потом одну за другою вытащилаиз-под головы спящей обе подушки и понесла их к тарантасу.

— Где ж Лиза, няня? — спросила ее Евгения Петровна, остававшаяся всеэто время на крылечке.

— Где ж, милая? Спит на голой лавке.

— Не встала еще? — спросила с удивлением девушка.

— Да ведь как всегда: не разбудишь ее. Побуди поди, красавица моя, —добавила старуха, размещая по тарантасу подушки и узелки с узелочками.

Красавица ушла с крылечка в горницу, а вслед за нею через несколькоминут туда же ушла и Марина Абрамовна. Тарантас был совсем готов: толькосесть да ехать. Солнышко выглянуло своим красным глазом; извозчики длинноювереницею потянулись со двора. Никитушка зевнул и как-то невольно крякнул.