игуменью Серафиму и блюдет суровый устав приюта не умевших найти в жизниничего, кроме горя и страдания. Мать Агнию все уважают за ее ум и за еебезупречное поведение по монастырской программе. У нее бывает почти весьгород, и она каждого встречает без всякого лицезрения, с тем же спокойнымдостоинством, с тою же сдержанностью, с которою она теперь смотрит намедленно подъезжающий к ней экипаж с двумя милыми ей девушками.

Сбоку матери Агнии стоит в почтительной позе Марина Абрамовна; сзадиих, одною ступенькою выше, безответное существо, мать Манефа, друг исожительница игуменьи, и мать казначея, обе уже пожилые женщины. Наверху жекрыльца, прислонясь к лавочке, стояли две десятилетние девочки в черныхшерстяных рясках и в остроконечных бархатных шапочках. Обе девочки держали вруках чулки с вязальными спицами.

— Какой глупый человек! — проговорила разбитым голосом мать Манефа,глядя на приближающийся тарантас.

— Кто это у тебя глупый человек? — спросила, не оборачиваясьигуменья.

— Да Арефьич.

— Чем он так глуп стал?

— Да как же, не пускать.

— Ничуть это не выражает его глупости. Старик свое дело делает. Емутак приказано, он так и поступает. Исправный слуга, и только.

Старухи замолчали, няня вздохнула, тарантас остановился у крыльца передкельею матери Агнии.

Глава пятая.

Старое с новым

— Тетя! это вы, моя милая? — крикнула, выпрыгивая из тарантаса, ЛизаБахарева.

— Я, мой дружочек, я, — отвечала игуменья, протянув к племянницеруки.

Обе обнялись и заплакали.

— Ну, полно, полно плакать, — говорила мать Агния. — Хоть это ихорошие слезы, радостные, а все же полно. Дай мне обнять Гешу. Поди ко мне,дитя мое милое! — отнеслась она к Гловацкой.

С этими словами старуха обняла Женни, стоявшую возле Лизы, несколькораз поцеловала ее, и у нее опять набежали слезы.