— Славная какая! — произнесла она, отодвинув от себя Гловацкую, и,держа ее за плечи, любовалась девушкою с упоением артиста. — Точно матьпокойница: хороша; когда б и сердце тебе Бог дал материно, — добавила она,насмотревшись на Женни, и протянула руку стоявшему перед ней без шапкиНикитушке.

— Довез, старина, благополучно?

— Благополучно доставил, матушка Агния Николаевна, — отвечал старик,почтительно целуя игуменьину руку.

— Ну и молодец.

Игуменья погладила Никитушку по его седой голове и, обратясь к рыжейдевушке, таскавшей из тарантаса вещи, скомандовала:

— Экипаж на житный двор, а лошадей в конюшню. Тройку рабочих пустьвыведут пока из стойл и поставят под сараем, к решетке. Они смирны, имничего не сделается. А мы пойдемте в комнаты, — обратилась она к ожидавшимее девушкам и, взяв за руки Лизу и Женни, повела их на крыльцо. — Ах, изабыла совсем! — сказала игуменья, остановясь на верхней ступеньке. —Никитушка! винца ведь не пьешь, кажется?

— Не пью, матушка Агния Николаевна.

— Ну, отпрягши-то приходи ко мне на кухню; я тебя велю чайком попоить;вечером сходи в город в баню с дорожки; а завтра пироги будут. Прощай пока,управляйся, а потом придешь рассказать, как ехалось. Татьяну видел в Москве?

— Видел, матушка.

— Ну что?

— Ничего, матушка, живет.

— Ну, с Богом, управляйся да приходи чай пить. Пойдемте, детки.

С чистенького крылечка игуменьиной кельи была дверь в такие жечистенькие, но довольно тесные сени, с двумя окнами по сторонам входнойдвери. В этих сенях, кроме двери, выходящей на крыльцо, было еще троедверей. Одни, направо, вели в жилые комнаты матери Агнии. Тут была маленькаяпроходная комната вроде передней, где стоял большой платяной шкаф,умывальный столик с большим медным тазом и медным же рукомойником сподъемным стержнем; небольшой столик с привинченной к нему швейной