— И папа же мой добряк. Прелестный мой папа.

— Да, мы с ним большие друзья; ну, все же он не то. Мать твоя былавеликая женщина, богатырь, героиня. Доброта-то в ней была прямая, высокая,честная, ни этих сентиментальностей глупых, ни нерв, ничего этого дурацкого,чем хвалятся наши слабонервные кучера в юбках. Это была сила, способная навсякое самоотвержение; это было существо, никогда не жившее для себя исерьезно преданное своему долгу. Да, мой друг Геша, — добавила игуменья совздохом и значительно приподняв свои прямые брови: — тебе не нужно далекоискать образцов!

— Вы так отзываетесь о маме, что я не знаю…

— Чего не знаешь?

— Я очень рада, что о моей маме осталась такая добрая память.

— Да, истинно добрая.

— Но сама я…

— Что ты сама?

Девушка закраснелась и застенчиво проговорила:

— Я не знаю, как надо жить.

— Этой науки, кажется, не ты одна не знаешь. По-моему, жить надо какживется; меньше говорить, да больше делать, и еще больше думать; не бытьэгоисткой, не выкраивать из всего только одно свое положение, не обращаявнимания на обрезки, да главное дело не лгать ни себе, ни людям. Первое делоне лгать. Людям ложь вредна, а себе еще вреднее. Станешь лгать себе, таквсех обманешь и сама обманешься.

— Да как же лгать себе, тетя?

— Ах, мать моя! Как? Ну, вот одна выдумает, что она страдалица,другая, что она героиня, третья еще что-нибудь такое, чего вовсе нет. Уверятсебя в существовании несуществующего, да и пойдут чудеса творить, от которыхБог знает сколько людей станут в несчастные положения. Вот как твоя сестрицаЗиночка.

— Вы, тетя, на нее нападаете, право.

— Что мне, мой друг, нападать-то! Она мне не враг, а своя, родная. Мневовсе не приятно, как о ней пустые-то языки благовестят.

— Вы же сами не хвалите ее мужа.

— Так что ж! не хвалю, точно не хвалю. Ну, так и резон молодой бабочкесделаться городскою притчею?