направлениях монастырский двор и таким образом поддерживавшим при всякойпогоде удобное сообщение между кельями и церковью, потянулись сестры. Многоих было под началом матери Агнии. Лиза села у окна в теткиной спальне иглядела на проходившие мимо ее черные фигуры. Шли тихим, солидным шагомпожилые монахини в таких шапках и таких же вуалях, как носила мать Агния имать Манефа; прошли три еще более суровые фигуры в длинных мантиях, далековолокшихся сзади длинными шлейфами; шли так же чинно и потупив глаза в землюмолодые послушницы в черных остроконечных шапочках. Между последними быломного очень, очень молодых существ, в которых молодая жизнь жадно гляделасквозь опущенные глазки. Новы были впечатления, толпившиеся в головках Лизыи Женни, стоявшей тут же за креслом подруги и вместе с нею находившейся подстранным влиянием монастырской суеты. Веселый звон колоколов, розовоевечернее небо, свежий воздух, пропитанный ароматом цветов, окружающих каждуюкелью, и эти черные фигуры, то согбенные и закутанные в черные покрывала, томолодые и стройные, с миловидными личиками и потупленными глазами: все этобыло ново для наших героинь, и все это располагало их к задумчивости имолчанию.

Наконец кончился третий трезвон; две молоденькие послушницы с большимикнигами под руками шибко пробежали к церкви, а за дверью матери Агниичистый, молодой контральт произнес нараспев:

— Господи Иисусе Христе сыне Божий, помилуй нас.

— Аминь, — отвечала мать Агния, оканчивавшая прикалывание своеговуаля.

В дверь вошла молодая, очаровательно милая монахиня и, быстро подойдя кигуменье, поцеловала ее руку.

— Здравствуй, Феоктиста! Посмотри-ка, аккуратно ли я закололась сзади.

— Хорошо везде, матушка, — отвечала миловидная черница, внимательноосматривая игуменью.

— Все готово?

— Уже начал положили.

— Ну, пойдем, — давай мантию.