— Ну что это, сударыня, глупить-то! Падает, как пьяная, — говориластаруха, поддерживая обворожительно хорошенькое семнадцатилетнее дитя,которое никак не могло разнять слипающихся глазок и шло, опираясь на старухуи на подругу.
— Носи ее, как ребеночка малого, — говорила старуха, закрывая упавшуюв тарантас девушку, села сама впереди против барышень под фордеком икрикнула: — С Богом, Никитушка.
Тарантас, выехав со двора, покатился по ровной дороге, обросшей старымивысокими ракитами.
Глава вторая.
Кто едет в тарантасе
Мелодическое погромыхивание в тон подобранных бубенчиков и тихая качкатарантаса, потряхивающегося на гибких, пружинистых дрогах, в союзе сласкающим ветерком раннего утра, навели сон и дрему на всех едущих втарантасе. То густые потемки, то серый полумрак раннего утра не позволялинам рассмотреть этого общества, и мы сделаем это теперь, когда единственныйнеспящий член его, кучер Никитушка, глядя на лошадей, не может заметитьнашего присутствия в тарантасе.
Направо, уткнувшись растрепанною, курчавою головкою в мягкую пуховуюподушку, спит Лизавета Егоровна Бахарева. Ей семнадцать лет, она оченьстройна, но не высока ростом. У ней прелестные, густые каштановые волосы,вьющиеся у лба, как часто бывает у молодых француженок. Овал ее лицанесколько кругл, щечки дышат здоровым румянцем, сильно пробивающимся сквозьнесколько смуглый цвет ее кожи. На висках видны тоненькие голубые жилки,бьющиеся молодою кровью. Глаз ее теперь нельзя видеть, потому что онизакрыты длинными ресницами, но в институте, из которого она возвращается кдомашним ларам, всегда говорили, что ни у кого нет таких прелестных глаз,как у Лизы Бахаревой. Все ее личико с несколько вздернутым, так сказатькурносым задорным носиком, дышит умом, подвижностью и энергией, которойчитатель мог не заподозрить в ней, глядя, как она поднималась с лавкипостоялого двора.