- Благословение восседающим! - произношу я по-древнееврейски.

Но он - ни полслова в ответ, добрался до курицы, как после доброго поста.

- Благословение восседающим! Кушать не просим! Приятного аппетита! повторяю я.

Но он с удовольствием хлебает бульон, молчит, даже спасибо не говорит...

"Хамье! - думаю я. - Да еще и обжора порядочный к тому же!"

Словом, поел он, закурил длинную трубку, сидит и улыбается. Вижу, мой немец озирается по сторонам, ищет, видимо, где бы голову приклонить. А глаза у него слипаются, думают о ночлеге.

Я мигнул своей: "Где, мол, мы его положим?" - "Что значит - где? На моей кровати!" И недолго думая она идет и начинает готовить постель, взбивает подушку как полагается (моя, если захочет, умеет!). Смотрю - немец чем-то недоволен, не нравится ему, видно, что перья летят, крутит носом и начинает чихать на чем свет стоит!

- Растите большой, господин немец! - говорю я ему.

Думаете, он отвечает, говорит спасибо? Какое там! "Грубиян, - думаю я про себя, - и дикарь!"

Жена устроила ему ложе чуть ли не до потолка, под стать царю (моя, если захочет, умеет!), распрощались мы с ним честь-честью, пожелали спокойной ночи и пошли спать.

Поначалу, когда легли, слышу, мой немец спит, не сглазить бы, сладко, храпит как-то странно, сопит, как паровоз, свистит и хрипит, как недорезанный бык, и вдруг вскакивает, кряхтит, ойкает, фыркает, почесывается, плюется и ворчит, потом поворачивается на другой бок, опять храпит, сопит, свистит и снова вскакивает со стоном, фыркает, почесывается, плюет и ворчит... И так несколько раз подряд, а потом как спрыгнет с кровати, и я слышу: мой немец швыряет на пол одну подушку за другой и с особенной злостью произносит какие-то странные, непонятные слова: "Цум тойфель! Сакраменто! Доннер-веттер!2" Подбегаю к дверям, смотрю в щелочку: мой немец стоит на полу в чем мать родила, скидывает подушки с кровати, плюется и сыплет проклятья на своем языке - спаси господи и помилуй!