Типичная аргументация того времени: общество изолгалось! Если мат есть в жизни, он должен присутствовать и в литературе. Вроде того, что, если писатель не матерится самостоятельно или через своих героев, он плохой, ханжеский писатель. И вообще, матом очистимся ото лжи...

И ни слова о моральной стороне нормализации ненормативной лексики. Будто и не писатели разговаривают с народом, а кодла урок, приучающая молодых лагерников "ботать по фене".

Причины массированной атаки на нормы литературного языка назывались и в те времена, но игнорировались вошедшим во вкус борьбы обществом.

"...круги, уверенные в своем культурном статусе, склонны бравировать нарушениями табу. Тем самым литературный мат от образованного семинариста И. Баркова и до люмпенизированного интеллектуала Вен. Ерофеева оказывается проявлением по преимуществу интеллигентским, реализующим элитарность культурной позиции через ее снятие", - имел смелость указывать в 1991 году тот же А. Зорин.

Внешний запрет в виде политической цензуры был снят в 1991 г. Вместе с ним треснули и запреты нравственные. Уверенность в своем культурном статусе быстро переросла в самоуверенность: нам, избранным и тонко чувствующим, можно все!

К середине 90-х арго подворотен и закрытых мужских компаний прочно обосновался на страницах литературных произведений. И дружеская похабщина, и оскорбительная брань поползли в общество миллионными тиражами.

Вопрос "Оскорбляет ли книга с ненормативной лексикой общественную нравственность?" снимался литературной элитой с повестки дня как заведомо реакционный. Однако никто из адептов мата не удосужился доказать и обратное: "Книга с ненормативной лексикой есть явление высокогуманное, развивающее и обогащающее духовный мир читателя, блин... Это, блин, есть традиция мировой и русской литературы - крыть хренами и ... матерями направо и налево!"