Однажды, вернувшись после не пришедшего вечернего поезда он застал ее кидающую его восемь финок в доску, прислоненную к стене. Некоторые ножи торчали из доски, но как-то вяло, вот-вот готовые упасть.

Видишь, - сказала она, - я научилась.

Он, не глядя на нее, собрал финки и положил их на полку, где они до сих пор и лежали.

- Жалко, что ли? - сказала она. Все равно делать нечего.

Он стал греть руки над печкой, мрачно глядя на огонь. Она подошла к нему сзади, бесшумно подкралась дикой кошкой и стала тереться об него животом, догадываясь, что провинилась и желая, чтобы он не сердился на нее за эту маленькую шалость. Но ласкалась она еще и с тайным желанием возбудить в нём похоть, зная по опыту, что постель для мужчины - самое верное место, чтобы остудить гнев Он подумал трудно будет теперь сделать все, как было раньше, как далеко все зашло с ней. А ведь были и до нее подобные случаи, немного, правда, но были за эти долгие годы, и ему до сих удавалось сохранить себя. Приходил бывало - ночевали и утром уходили; не прочь были, наверно, и остаться, но то ли его дикий, нелюдимый вид отпугивал, толи вовсе принимали его за помешанного, но до сих пор бог миловал - уходили. Он оставался один, и короткое вторжение вспоминалось, как эпизод, разнообразивший одинокую, убогую жизнь. Теперь же... На этот раз зашло слишком далеко. Он не хотел привыкать к ней, не хотел менять свои привычки и в итоге - свою жизнь, он не хотел даже ее ласок предвидя, что за каждый контакт с посторонним человеком, посторонним миром придется расплачиваться, и расплата эта может быть слишком велика и тяжела для его плеч она может раздавить его. Но выставить ее за дверь он не мог, она сама должна была понять и уйти. Он не мог долго находиться с ней, он привык быть один. Он одевался и уходил в лес.

- Ничего, - говорил он себе, шагая там от дерева к дереву- Ничего.