Потерплю. Вот лето наступит и тогда... Должна же она понять... Должна же видеть, что я не могу так жить. День ото дня становилось все тяжелее. Он чувствовал, что плотью привязывается к ней и что эта привязывание в конечном итоге сводит на нет, перечеркивает всю его жизнь до нее, делает бессмысленным и нелепым его прошлое. И он все глубже уходил в себя, до того, порой, что переставал слышать ее. Она же, почувствовав еще большее отчуждение, старалась теперь уже не надоедать ему, не навязывалась по ночам, старалась не быть назойливой, а быть как можно незаметнее. Но с наступлением весны обнаружились явные признаки их совместной жизни.

- К концу лета рожу, - сказала она однажды. - Ты рад? У нас будет ребенок: У тебя будет сын.

Он тупо уставился на ее живот и вдруг широко улыбнулся.

Среди ночи он поднялся, стараясь не разбудить ее, торопливо оделся и, тихонько открыв дверь, вышел из домика. Ночь была прохладная, но пахло уже, вовсю пахло весной, тихий ветер, земля под ногами, выбивавшаяся из-под рельсов трава и даже сами рельсы - все кругом пахло весной пробуждением. Он шел в сторону леса, встал на рельсы и, как мальчишка, балуясь, прошелся несколько шагов и тут вспомнил, что к началу лета этих рельсов уже, наверно, здесь не будет, уберут эту часть пути, все в поселке об этом говорили. Пройдя порядочное расстояние он оглянулся на свой домик, где провел долгие годы, почти всю свою сознательную жизнь, где был не счастлив и счастлив, как мог, где жил, как жилось, был волен и одинок, почти никакие страсти и желания человека, живущего среди себе подобных, не коснулись его. Домик уютно помаргивал окошком в темноте ночи, а на небе высыпали крупные звезды. Он не знал, с чем их сравнить, но чувствовал, как это красиво. Он многого не видел и не знал в обыкновенной человеческой жизни, где есть книги и кино, есть телевизор и электрический свет, есть бани, застолья, дружба и любовь и еще многое, многое другое. Ничего этого он не знал. Он шел к лесу.