— Онъ вѣдь, какъ, мой Тиша, — вмѣшалась въ разговоръ Наденька. — Когда у него первые-то выписные яблоки поспѣли — онъ и ѣсть ихъ не захотѣлъ. Кальвилей всего четыре штуки родилось, такъ онъ по одному всѣмъ нашимъ послалъ въ Москву, въ Петербургъ и Гатчину. Похвалиться хотѣлъ, что на пескѣ у себя вывелъ, а четвертое поставилъ у себя на письменномъ столѣ на блюдцѣ и любовался на него, какъ на какую бронзовую статуэтку. И только когда, совсѣмъ зимою, когда тронулось оно, разрѣзалъ пополамъ, мнѣ далъ и самъ съѣлъ. И кожи не снималъ.

— Еще-бы, Николай Финогеновичъ, — яблоко то было точно золотое, а на свѣтъ посмотришь — прозрачное. А какія морщинки, какія складочки, какъ утопленъ въ нихъ стерженекъ! На выставку можно… Ну, ладно. Обвелъ я его по саду и говорю: — «Это вотъ, изволите видѣть, — мой садъ»… А онъ мнѣ на это будто даже съ какою насмѣшкою говоритъ: — «а почему же это, Тихонъ Ивановичъ, вашъ садъ?». Я признаться сказать, сразу и не понялъ, къ чему онъ такое гнетъ. — «Какъ почему», — говорю. — «Да я самъ садилъ его на своей усадебной землѣ, самъ окапывалъ, самъ отъ червя хранилъ, канавки для орошенія устроилъ, колодезь выкопалъ, вотъ по этому по всему онъ и мой садъ». Онъ криво такъ, не хорошо усмѣхнулся, и пошли мы дальше по куреню. Отъ гулевой земли у меня къ саду чутокъ былъ прирѣзанъ, липы и тополи посажены и травы тамъ разныя — пчельникъ у меня тамъ былъ. — «Вотъ», — говорю, — «это мои пчелы». — А онъ опять свое: — «а почему это ваши пчелы?». Я еще и подумалъ: — «Господи, ну что за дуракъ Питерскій, право». А какое тамъ дуракъ! Онъ оказался умнѣе умнаго.