— Стало быть такъ — на свою дѣляну вывелъ.
— Ну ладно. Говорю ему: — «видишь по степи точно облако, точно узоръ какой сѣробѣлый… Видишь». А самъ ажъ трясусь отъ радости, отъ гордости. «Ну», — говорить, — «вижу». — «Такъ-то», — говорю, — «овцы!.. Мои овцы… Триста головъ!!.. И всѣ какъ одна тонкорунныя»… И надо быть захватилъ я его, наконецъ. Сталъ онъ противъ меня, ноги разставилъ, коровій поставъ у него, самъ стоитъ безъ шапки, копна волосъ на головѣ, а возлѣ ушей сбрито, чисто дуракъ индѣйскій, сталъ онъ вотъ такимъ то образомъ противъ меня, смотритъ куда-то мимо меня и говорить: — «вы, можетъ быть, когда нибудь читали Достоевскаго «Бѣсы»?… Читать намъ, самъ понимаешь, Николай Финогеновичъ, некогда. На службѣ когда — службой заняты. Теперь въ полкахъ не по прежнему, такъ гоняютъ только поcпѣвай, а дома — съ первыми кочетами встанешь, а какъ солнышко зайдетъ, такъ не до чтенія, абы только до постели добраться. Но когда былъ въ училищѣ, помню, читалъ. Я ему говорю: — «читать-то я читалъ, а только не вдомекъ мнѣ къ чему это вы мнѣ такое говорите». И вотъ тогда-то я и почувствовалъ, что ошибся въ немъ. Что онъ не племянникъ, жены моей, родной сестры сынъ, а чужой совсѣмъ и даже больше, враждебный мнѣ человѣкъ. А онъ… и будто это ему сорокъ лѣтъ, а мнѣ двадцать три и говорить: — «такъ вотъ тамъ описываетъ Достоевскій, какъ Степанъ Трофимовичъ Верховенскій разсказываетъ про административный восторгъ. Такъ вотъ теперь я вижу, что въ Россіи есть не только административный восторгъ, но есть и восторгъ собственническій.