Полиция, столь уязвимо прозаичная, заинтересовалась Корпусом в тот день, когда ей стало ясно, что смерти там случаются подозрительные, хоть и вроде бы как Бог на душу положит. Я согласился поговорить с ними о Тео – по телефону, если они поклянутся мне не соблазняться таблетками кокаина, не приставать к медсестрам, не воровать масло из холодильника, не напиваться медицинским спиртом и т.д. и т.п. Судьба ввергла меня в горячку современного мира, не знающего достоинства.
VI
Первому позвонившему мне полицейскому я растолковал с франкоцентрической проницательностью, что розовые фламинго из отряда голенастых весьма любезны и приятны в общении, чего нельзя сказать о полиции. Молодые жандармы оставляют желать много лучшего и не идут ни в какое сравнение с карабинерами, так что нечего втирать очки слепым.
То несговорчивое утро, когда мне позвонили, началось наизусть и назубок. Я мыл пол в палате на втором этаже, и тут автомобильный гудок на последнем издыхании возвестил о прибытии мешка. Вместе с лекарствами и провизией я получил очередное и алчное письмо от генерального директора министерства здравоохранения, под завязку полное неизбежных и неуверенных советов, и сжег его недрогнувшей рукой на гребне волны, не читая. Так я узнал, что от меня вновь требуют объяснений. Как будто я – карточный домик.
По телефону полицейский не посмел заговорить со мной подобным тоном свиньи в апельсинах. Едва заслышав неповторимый и цветущий голос, я вырубал его вместе со связью. Всевозможных дознаний, полицейских и санитарных, мне хватило выше головы и ниже пояса.
Я зашел навестить пурпурного моего лебедя, возлюбленную мою Сесилию, в палате Тео.