Немец вообще не думал о мастерстве. Он считал деньги, с горечью думал о проигранной войне, жалея о том и о другом и укрепляясь в мысли, что теперь, с пятнадцатью тысячами долларов в кармане, он сможет, наконец, отправиться домой. Через двадцать пять лет он пересечет границу в Берлине и попросту сядет в поезд, идущий в Веймар. А потом…

«Если они меня съедят - пусть едят», - подумал он угрюмо.

Он не сделал ничего плохого, ничего преступного. Когда-то он был солдатом, но половина тех, кто жил в Восточной зоне, были солдатами, так что ничего страшного в этом нет. Только вот его отец… его отец… Иногда нелегкое наследие вроде этого превращало почти в проклятие самый факт, что ты - немец. Он постоянно жил с этой мыслью - тогда как американцу и людям вроде Керра не приходилось над этим задумываться. Волнует ли Керра то, что он англичанин? Вряд ли. Наоборот, Керру была свойственна эта невыносимая английская самоуверенность, казалось исключающая необходимость задумываться над чем бы то ни было, хотя на самом-то деле это, конечно, было не так: за истекших два месяца он убедился, что Керр до мозга костей умелый и осторожный летчик-профессионал, и Гельмут был ему благодарен за это. Собственно говоря, под оболочкой небрежного и раздраженного английского безразличия скрывался серьезный человек.

- Опять этот француз, - услышал Гельмут голос англичанина в своих маленьких наушниках.

Гельмут поднял глаза, но он мог бы этого и не делать, потому что французский «мираж» бурей пронесся вдоль строя «мессершмиттов», почти задевая колпаки их кабин, а потом вертикально устремился вверх, и раскаленный выхлоп его турбореактивного двигателя отбросил «мессершмитт» на пятьдесят футов вниз, в яму горячего воздуха. Через тридцать секунд француз скрылся из виду.