- Надеюсь, он не ел за завтраком яичницы, - сказал англичанин.

Гельмут понял его.

- Вот именно, - ответил он серьезно.

Такой выход из пике с трех-, четырехкратной перегрузкой обычно выбрасывал содержимое желудка в твои запавшие щеки и вкус непереваренного завтрака оставался у тебя во рту, пока на земле ты не заедал его чем-нибудь другим. Следовало бы установить такое правило: разрешать реактивным самолетам делать пике не ранее, чем через час после завтрака - как при купанье. Особенно молодым. Сколько этих молодых греков, которых Гельмут обучал основам летного дела, являлись на аэродром после плотного завтрака, а потом над красотами их античного ландшафта в воздухе древних олимпиад их неудержимо рвало в кислородные маски. На высоте тридцати тысяч футов это может стоить человеку жизни, и в самом деле двое из них так и погибли, когда одного мальчишку вырвало дурацким жирным греческим завтраком и он врезался в своего соседа.

При этом воспоминании Гельмута самого затошнило. У него теперь была язва - плод тридцатилетнего брака по любви с самолетами и попыток внедрить немецкий дух в летчиков, которые не любили немцев и уж во всяком случае вели себя не как немцы.

- Гельмут! Француз возвращается слева от вас, примерно где девятка на циферблате! - воскликнул англичанин.

Гельмут увидел соринку в небе. И в ту же секунду она уже сжигала воздух над ним, словно сместившись во времени и пространстве. Француз, по-видимому, шел почти на пределе, на самой границе звукового барьера.

- Идиот, - сказал англичанин бесстрастным тоном, но было заметно, что он встревожен.

Немец посмотрел в зеркало на свое звено. Они совсем сбили строй, ситуация была им явно не по душе. Им вовсе не хотелось служить объектом развлечения для какого-то француза, и Гельмут знал, что англичанина беспокоит то же, что и его.

- Сомкнитесь, - приказал он остальным и настойчиво покачал крыльями, подавая сигнал сомкнуться тем, у кого не было радио.