Но, перестав чуять за щекой шестнадцать штук хромированной блочки, выданных под расписку для полботинок  т о в а р и щ  Ш в е р н и к а, - по восемь на каждый полботинок, то есть четыре туда, четыре сюда, - он  п у г в и ц у  выпустил и пугливо зашарил языком по ротовым закоулкам. Зубы, какие были, оказались на месте; коронка тоже, прорехи от зуботычин времен чеховского его ученичества так и оставались, хотя заросли покосившимися, как забор, соседними зубами. Но блочки не было. Он сперва подумал, не поодевалась ли она коронками на зубы, но по гладкости в  р о т у  отличалась только коронка-нержавейка, о которой уже сказано. Блочка исчезла. Не проглатывал он ее.

И за левой щекой не было.

И за правой.

И под языком. И в горле, откудова тошнит, если перепить.

Украли! Объявить, ч т о именно украли, было нель-зя - блочка секретная. Можно только умолять, просить о возврате, рассчитывая, что покравшие поймут опасность и свой риск.

- Подкиньте! А то я погорел! Дора, подтверди! - Он громко заголосил. Отчаянно и громко.

И автобус остановился.

Дора, обмерев, приготовила кулаки.

Минин и Пожарский сказал:

- А не лучше ли мне выйти и ждать обратного?

- Да нет, - как бы сам себе откликнулся Пупок. - Выйти бы, конечно, можно, если нужно. Правда, толкать его придется. Он вроде или сломался, или горку не взял...

Эдик Аксенюк, упираясь в потолок, глянул из-под подмышки в окно и сообщил:

- Шофер за водой пошел.

- А до постового еще вона сколько, - вздохнул кто-то.

Дора кулаки сжала.

Шофер шел со скомканным ведерком к колонке, торчавшей на солнце из серого в проросших травой трещинах горбатого асфальтового квадрата. У колонки стоял совсем еще маленький мальчик и восхищенно глядел на вдруг приехавший голубой автобус, на его слепые окошки, за пыльными пузырями которых не виднелись пассажиры, и, главное, на водителя, откинувшего щелястые боковины радиатора и вывинтившего пробку, отчего из круглой большой дырки пошел пар.