- Подкиньте, ребя! - возник горестный голос Анатолия Панфилыча. - Не постовых это дело, не милицей-ское, а секретная тайна от вредителей. Лучше подкиньте, не то мы всем автобусом попели!

Стоило Анатолию Панфилычу это сказать, и стало тихо.

- А до постового далеко! - возник в тишине Эдик Аксенюк. - Эх, жидье-битье! А, Дора?

- Эдик! Имей в виду, меня типает твой разговор! - отозвалась Дора, и руки ее дрогнули.

- А мы возьмем и сами обыщемся! - сказал вдруг поразительную вещь астматик, хотя земля давно уже была ему пухом.

- Обыск! Обыск! Обыск!

И автобус встал.

Встал он, уткнувшись в лежавшее поперек дороги бревно, вероятно, скатившееся с дровней.

Когда крикнули про обыск и автобус замер и в глазах у Доры все пошло гулять, а весь автобус тугими от тесноты и злобы голосами рявкнул: "Правильно!", она разжала пальцы и губительные кристаллы - один зеленый, три бесцветных и один синий-синий, - которых сама она даже и не видела, ибо, топчась целый день в условном месте и получив их из рук в руки при условном сердечном рукопожатии с условным случайным знакомым, и опять прохаживаясь, чтобы радостно поздороваться с другим, который имел прийти, но не пришел, а она держала товар в настороженных кулаках и, так и не передав, поехала, наконец, домой, так вот - упали на зашарканный пол в калошное месиво Аляска и все дамские оплошности Ростокинского района, упали сверкающие эти чистые слезы, и только слезы абортируемых могли сверкать чище. И на могучих Дориных щеках засверкали слезы, но не оттого, что пропали пол-Малаховки, а оттого, что теперь уж наверняка посчастливится доехать к четверым своим девочкам и на маленькой кухне рядом с косоглазой женой Анатолия Панфилыча долго варить вечернее хлебово, если, конечно, автобус не сломается.

- Раз государственная тайна, обыскивать - и всё! И всех! - стал настаивать нижний астматик.

- Ясно, обыскивать! В тесноте, да не в обиде! - добирал последнее по карманам бывалых этих простаков Пупок.