– «Жигуль», – сказал мальчик. – «Семерка».
– Много ты понимаешь, – сказала мать, не разбиравшаяся в марках машин.
И мальчик вдруг закричал на мать:
– «Жигуль», я тебе говорю!
Оттого ли, что ему не верили, или от обиды, ему самому неясной, в голосе его зазвенели слезы.
Тем временем Елена, отперев ключом дверцу машины, открыла изнутри мужу другую дверь, включила зажигание и, натягивая и разглаживая на руках кожаные перчатки, пока прогревался мотор, говорила:
– Она заверила, все в порядке.
– Но ничего не заметно до сих пор. Может быть, надо, чтобы ее обследовал врач?
– Ты не понимаешь. – Загадочная улыбка появилась на ее лице. – Все идет как надо, можешь мне поверить.
– Странно. И не грешен, а вот поди ж ты… И не верь после этого в непорочное зачатие.
Елена пристегнулась ремнем, плотней уселась в кресле, решительно прогазовала мотор, два резких хлопка раздались из-под машины сзади.
– Машина – девочка еще, а карбюратор мне решительно не нравится.
– Переливает, – сказал Игорь. – Дело поправимое. Они отъехали, клок черной копоти, выброшенный выхлопной трубой, остался на снегу.
И была еще поездка в Рим, в этот вечный город. Очень престижная поездка, но сроки переносили несколько раз, и Елена волновалась, что все сорвется: им – в Рим, а этой женщине вот-вот рожать. Но все устроилось, еще неделя-полторы оставались у них в запасе.
Первое разочарование – отель, в который их поместили. Они еще не видели Колизея, не были в Ватикане, только с моста, проезжая, увидели Тибр, пересохшее, захламленное русло, по обнажившемуся дну какой-то ручеек протекал. И это – Тибр?
И стада маленьких, юрких, чадящих машин вдоль набережной сплошным потоком. Они еле втесались, впечатление было такое, что здесь каждый ездит, как хочет, и все при этом возбужденно жестикулируют.
В каком-то переулке, в глубине которого шла стройка, висели зеленые сети, ограждавшие леса, и работал компрессор, машина стала у переполненного мусорного ящика. Хорошо хоть Елена не видела, как из него выпрыгнула крыса, она до визга, до дрожи боялась крыс и мышей.