Ни швейцара в ливрее, ни дверей стеклянных… Шофер и встречавший их «профессоре» сами выгружали вещи. И это после Афин, после того отеля.

Их номер оказался на самом верху, фактически в мансарде, они втащили туда свои вещи.

– Это что, всех так принимают или только нас? – обратила Елена свой вопрос к мужу, поскольку некому кроме было выразить возмущение.

Крошечный душный номер без кондиционера, полутемный (ставни-жалюзи были закрыты), палас, вытертый до основания по сторонам кровати, как раз там, куда спускают ноги, нечистое покрывало. Елена брезгливо сдернула его на стул. Но простыни, наволочки были белоснежные, во всю ширину огромной двуспальной кровати – тончайшие простыни. И матрас – она попробовала ладонью – пружинил отлично. И душ был в номере. Если бы эти кровати в отелях могли рассказать, что перечувствовали, перевидали за свой век… Мысль эта иногда приходила Елене.

Но общее ощущение нечистоты, а главное, то, что их приняли и поместили не почетно (она связывала это с теми изменениями, которые в последнее время произошли в их стране), все это подействовало угнетающе, у нее разболелся висок.

Подняв раму окна, Елена толкнула створки рассохшихся ставен, и солнце ослепило, жар дохнул с улицы. Невидимый отсюда сплошной поток машин неумолчно гудел, а напротив, окно в окно, казалось, рукой достанешь, итальянка поливала из леечки цветы в корытце. Пышноволосая, с пышным бюстом и этой идиллической лейкой в руке, она в черной пустоте окна выглядела, как в раме старинной картины. Кто их таких писал? Брюллов? Итальянка улыбнулась приветливо и что-то сказала, Елена ответно улыбнулась и закрыла ставни; воздух в комнате, стена против окна стали полосатыми.

Следующий день был воскресный, в первой половине никаких мероприятий не намечалось, магазины закрыты, и они проснулись поздно. Скинув с себя простыню, Елена лежала вся в поперечных полосах – солнце, тень, солнце, тень – и чувствовала себя римлянкой. Ее рука с ярким маникюром поглаживала плоский живот.