Что-что, а фигура у нее была отличная: талия, бюст, бедра, она любила упираться в них ладонями. Игорь тоже проснулся.

– Ну? – сказала она. – И лучше б тебе было, если бы я сейчас ходила вот такая? – Она соединила руки перед животом.

Он уже было потянулся за сигаретой, обнажив клок волос под мышкой, но вместо этого снял очки, положил их на тумбочку и, перегнувшись, стал целовать ее руку, носом отодвинув ее, целовал живот, напрягавшийся и вздрагивающий под поцелуями, а она гладила мускулистую его спину, на которую с ее живота перепрыгнули солнечные полосы, гладила плечи, перебирала пальцами по позвоночнику и все сильней, сильней прижимала его к себе, уже с пересохшим ртом, страстно зажмуренными глазами, один раз больно укусила в плечо. Матрас действительно пружинил отлично, она не ошиблась, и все в этот раз было хорошо. Вспотевшие, обессиленные, они отдыхали. Елена никогда не давала понять Игорю, что не единожды оставалась разочарованной, но он не мог не чувствовать, и потому ее слово в доме было решающим. А у него такая спортивная фигура, развитая мускулатура, рост. Более опытная ее подруга, Алина, имевшая, как замечала Елена, определенные виды на Игоря, объяснила ей, не стесняя себя в словах, что у мужчин высокого роста не редкость монашеское сложение. Но сейчас, на чужом матрасе, столько и стольких перевидавшем, все было хорошо.

– Ну, – сказала Елена, в пляжных туфлях выходя из душа с каплями воды на теле, и легла рядом. – И лучше бы тебе было, если бы я сейчас ходила вот такая? – И она вновь повторила свой жест.

Сигаретный дым пластами плавал, перетекая из полосы света в тень.

– В конце концов, – он благодарно поцеловал прохладное ее плечо, – в конце концов ты права, все зависит от нашего взгляда на вещи. Как на что посмотреть. В девятнадцатом веке и раньше, раньше нанимали кормить, сейчас – конец двадцатого, сдвинулись многие понятия. Кормить, вынашивать и все остальное – это, по сути, вещи одного ряда. Вполне возможно, грядущий двадцать первый век введет новое разделение труда.