– Он был не очень-то хорош, этот марокканец, – прошептала она. – Маловат, знаешь ли.
– Pute,
– Рог favor, – сказала она. Ее дыхание стало неровным. – Baise moi.
Дойл шагнул к матрасу, резко наклонился, намотал на руку ее густые черные волосы и слегка дернул. Она вскрикнула. Он дернул сильнее, она отняла от себя руки и потянулась к нему, чтобы расстегнуть пряжку ремня.
2
Из мусорного ведра на кухне доносился запах гниющих овощей и кофейной гущи. У Брижит неприятно пахло от подмышек, а может быть, на ее коже и грязных простынях все еще оставался запах пота Ханука Аджида. Дойл лежал возле нее в темноте на матрасе, вдыхая запах нестираных простыней и чувствуя отвращение к самому себе. Как низко он пал. Он не был религиозен, но подумал, что никогда еще не уходил так далеко от Бога. Много лет назад дядя Бак отправил его в седьмой класс католической школы-интерната в Мэриленде, и он до сих пор помнил все слова основных молитв. Но ни одна из них не подходила для этой ситуации.
Брижит задремала, потом проснулась, тихо заплакала. Она нащупала в темноте его руку и прижала к своей щеке.
– Chérie, – сказала она срывающимся голосом. – Je suis dйsolé.
– Это больше не сработает, – сказал Дойл и убрал руку.
Резкий тон его голоса мгновенно высушил ее слезы, и он почувствовал, как она напряглась.
– Скажи мне, – продолжал Дойл с некоторой горечью, – это вошло у тебя в привычку? Я имею в виду – попадаться. В этом все дело. Так ты ставишь точку, да?
Он вспомнил ужасный день, когда их застукала Фло, его жена. Они тогда жили в Малаге, это было всего лишь четыре месяца тому назад, но словно в другой жизни.