– Фой, я сам разберусь с мистером Дойлом, – громко сказал Уиткомбу Слау. – Почему бы тебе не принять лекарство?

Уиткомб молча кивнул, все еще кашляя, поднялся из кресла и пошел к двери. Перед тем как выйти, он обернулся и поднял тощий палец. Этим жестом он хотел сказать что-то очень важное, может быть предупредить, но Дойл не смог ничего прочесть в покрасневших глазах старого юриста. Тот отвернулся и исчез в холле. Его кашель слышался за входной дверью, на дорожке, у лужайки перед зданием суда, становясь все тише и тише.

Слау нагнулся вперед.

– Это все его легкие, – сказал он, постукивая пальцами по груди.

– Я понял.

– Он, что называется, наполовину на пенсии. Теперь дела большинства клиентов веду я. Но именно сегодня он захотел прийти, чтобы повидаться с вами.

– Я очень ценю это, – сказал Дойл. – Этот человек был адвокатом моего дяди почти пятьдесят лет. И его другом.

Слау нахмурился.

– Ну что ж, теперь перейдем к делу.

– Разумеется, – ответил Дойл.

Слау подошел к заваленному бумагами итальянскому комоду у стены и начал в них рыться; большой женоподобный зад слегка колыхался в такт его движениям. Он был настолько круглым, насколько может быть круглым человек. Не оперный певец, подумал Дойл, а скорее Шалтай-Болтай. Но он знал, что за плюшевой, рыхлой внешностью этого человека скрывается железная воля.

Слау был этаким редким видом, юристом-самоучкой. Родители неизвестны, рос в сиротском приюте, затем оказался' в районе Чесапика – по ночам потрошил кур на конвейере птицефабрики Робертсона в Коулвилле. Потом он устроился клерком у Кеттла и в свободное время читал все книги про законы, что попадались ему в руки. Через пять лет он с первой же попытки сдал экзамен на адвокатскую практику в Виргинии, не посетив ни одного занятия в Высшей юридической школе. Виргиния была последним штатом Америки, где существовал такой подход к закону – эта традиция восходила к временам Джефферсона