Голос бия, однако, разбудил Доспана. Сладостный сон разом покинул парня, и он слетел со своего холмика прямо к морде бийского коня. И когда слетел, то обронил тот самый серебряный кружочек, что подарила Кумар. Сразу-то и не заметил, что обронил. Не до монеты было. Строго и как-то с укором смотрел на парня бий. И спросил совсем не то, что обычно спрашивают у пастуха:

— Кто эта чаровница?

Опешил Доспан. Не сразу пришли на ум слова, которыми надо было ответить бию. Да и к месту ли они пришлись бы, смогли бы стоять рядом с «чаровницей»…

— Что молчишь, деревянный? Или язык отняла у тебя эта плутовка?

— Нет… — с трудом выдавил из себя Доспан.

— Коли нет, так назови имя!

— Кумар, — весь обливаясь краской смущения, произнес Доспан.

— Кумар, дочь Есенгельды…

— Ха, потерявшего разум старика…

«Не потерял разум Есенгельды, — воспротивился мысленно Доспан. — Был Есенгельды, как сейчас Айдос, хакимом, сошел, верно, до степени бия, ну да с кем не случается беда! Разум тут ни при чем». Только мысленно возразил Доспан, ничем не выразил своего несогласия — ни жестом, ни взглядом, но бий догадался, что думает пастух, и сказал:

Только потерявший разум посадит дочь на коня. Это место — сына.

«Верно, сын есть у Есенгельды, — опять воспротивился Доспан. — Однако сидит в седле Кумар по праву: ловка и смела. Не всякий джигит поспорит с ней в скачке. А уж хороша, равной нет в степи…»

И снова прочел тайное Айдос, теперь по той краске смущения, что облила лицо Доспана:

— Красота ее — несчастье и коню, и джигиту. Вон как нахлестывает буланого, так будет хлестать и мужа… Красивая жена все равно что бородавка на лбу: не сотрешь, не срежешь, терпи, прикрывай на людях шап кой…