После выпитых двух кружек пива Александру стало вдруг странно весело оттого, что он, никогда не пивший за чужой счет, сидел в этой незнакомой компании, неприятной ему чем-то, в то же время притягивающей той знакомой ему нестеснительной манерой общения, к которой привык за три года в разведке, на одну треть состоящей из бывших уголовников, ребят во всех смыслах тертых. Александр, докуривая сигарету, сказал между прочим:

— Почему-то наш стол обращает на себя внимание.

— А ты чего и кого боишься? — усмехаясь, спросил Кирюшкин.

— Оч-чень. Поджилки дрожат. Неужто ты думаешь, что кого-нибудь и из вас я боюсь? — с горячей вспыльчивостью поднял голову Александр. — Финочки и прочие ерундовины для меня не ново.

— Ладно. Пошутил. Забыто. — Кирюшкин безмятежно выбросил на стол из кармана брюк смятую пачку тридцаток, затем, не оборачиваясь, швырнул деньги через плечо на соседний столик, сказал:

— Алкашам на пропой. Но тосты… тосты должны греметь! Иначе — пьянство. Тосты прошу произносить за здравие полкового разведчика Александра! Все! С вопросами обращайтесь к Эльдару, знаменитому монаху. — Он указал на длинноволосого. — Ко мне кто полезет с просьбами, получит по шарам, — добавил он и отодвинул недопитый стакан, мельком оглядел стол. — Ну? Будем еще? Или?..

— Почему они должны пить за мое здоровье? — пожал плечами Александр. — К чему это?

— Не твое дело, Саша. Будут пить и все. Приказ был. А тебе что — не нравится?

— Нет!

— Задираешься со мной, что ли? Напрасно.

— На кой черт алкаши будут пить за мое здоровье? Что за хреновина? Откуда они меня знают?

Кирюшкин вщелкнул финочку в какой-то тайный футлярчик на боку под пиджаком, обернулся с наклоном кудрявой головы к соседнему столу, где сизые лица шуршали тридцатками: