«Я, кажется, их понимаю и не понимаю, — подумал Александр, слушая голоса этих незнакомых парней, видя выражение их глаз, их жесты, их манеру, в общем-то, нежадно пить водку, их неторопливую леность речи. — Что же, эти ребята в кустах не сидели. Но они — не мои ребята. Хотя мне нравится этот Кирюшкин, этот вспыльчивый и добрый щетиноусый, этот похожий на юродивого длинноволосый…»
— Скажу тебе, Аркадий, не рискуй зря, вот какое дело, — проговорил размышляюще Логачев. — Я тебя очень уважаю. Но чую — перышко тебе меж лопаток Лесик втихую готовит. Он — сволочь коварная. Пушку он не применит. А куда полетишь с этим перышком, в ад или рай? Ты нам нужен, Аркаша, а не чертям в аду…
— Вот оно, перышко! — Кирюшкин с размаху всадил свою финочку в стол между указательным и средним растопыренными пальцами. — Нет таких чертей, Гришуня, которые бы мной не подавились! Нету их и в природе!
Они говорили, видимо, по привычке, негромко, но довольно ясно; вокруг них, за ближними столиками, разношерстные рыночные барыги были заняты своей водкой и сосисками, между тем по быстрым взглядам, по внезапному молчанию соседей, по навостренным ушам Александр замечал, что к разговору за их столом прислушивались, время от времени с заискивающим подобострастием взглядывая на Кирюшкина. И Александр видел: вокруг лоснились сизые, испитые, морщинистые лица, поблескивали между оплывшими веками вожделенно ожидающие глазки, механически жевали пустоту беззубые челюсти — закоренелые пропойцы, подобно рою мух, должно быть, слетались в забегаловку каждый раз, когда здесь появлялись с барышом голубятники во главе с Кирюшкиным.