склонишься ты сердцем, то знай..."

Мой отец, дайнагон, считал, что теперь мне не следует жить во дворце, как раньше, и я в конце концов оставила придворную службу. Мне было там грустно, я не смела по-прежнему открыто смотреть людям в лицо и под предлогом болезни возвратилась домой. Вскоре от государя пришло ласковое письмо.

"Я привык, чтобы ты всегда была рядом, - писал он, - мне кажется, прошла уже целая вечность с тех пор, как мы расстались. Поскорей возвращайся!" Письмо заканчивалось стихотворением:

"Знаю, горькой тоской

Ты в разлуке не станешь томиться,

Рассказать бы тебе,

сколько слез я пролил украдкой,

рукава одежд увлажняя!.."

Еще недавно письмо государя внушало мне отвращение, а теперь я с нетерпением ждала от него послания, тотчас прочитала, и сердце забилось радостью. Я ответила:

"Ах, едва ли по мне

слезы вы проливаете ночью,

но при вести такой

я сама слезами печали

увлажила рукав атласный..."

Вскоре после этого я вернулась во дворец, теперь уже без особых волнений, но на душе было все время тревожно, и в самом деле очень скоро принялись злые языки судачить на мой счет:

"Дайнагон Масатада недаром носился со своей Нидзе, недаром дорожил ею, словно невесть какой драгоценностью... Прислал ее во дворец с такими почестями, прямо как будто она - младшая государыня...12 Уж так он о ней заботится, так заботится!"

Злобные намеки сделали свое дело: государыня с каждым днем относилась ко мне все хуже, а у меня на душе становилось все тревожней и холоднее, но связь с государем продолжалась по-прежнему. Не то чтобы он вовсе перестал проводить ночи у государыни, но посещал ее все реже и реже, и это, конечно, приводило ее в уныние.