Марья Андреевна вспомнила, что, усадив Николая Андреевича в Гришин "ЗИС", она в душе была довольна. Гриша, вернувшийся вечером с заседания, прошелся по комнатам и сказал: - Вот и снова порядок. - Он ничего больше не сказал, но теперь она ужасалась: ведь оба они радовались отъезду Николая Андреевича. Она хотела перечесть его письма, но вспомнила, что Гриша всегда уничтожал старые письма. Был такой маленький случай. Брат купил два билета на "Пиковую даму". Марья Андреевна, посмотрев на пиджак брата, на тонкий узелок его галстука и на концы воротничка, прикрепленные булавкой с шариком, подумала, что все будут поглядывать на них, как на провинциалов, и отказалась пойти. Утром домашняя работница Антонина Романовна пошла получать анализ и позвонила по телефону: - Леффлеровских палочек нет, одни стрептококки. До революции Антонина Романовна владела мастерской дамских шляп. Оставшись без средств, она поступила в домашние работницы к Марье Андреевне Лобышевой. К Лобышевым она быстро привыкла. Григорий Павлович спрашивал ее о здоровье. Марья Андреевна иногда слушала ее рассказы. Обычно Антонина Романовна говорила: - Ах, ужас, сегодня с одной дамой мы стояли за кислой капустой, я едва узнала свою заказчицу - вдову генерала Маслова. Она до сих пор живет от продажи своих вещей в комиссионные магазины, и представьте, ей семьдесят один год, и вот каждый выходной день играет на бегах. Весь мир старушек, с сумочками, в потертых фиолетовых шубах, в горжетках, в шляпах со сломанными перьями, с лорнетами, но в то же время в валенках и нитяных варежках, был знаком ей: она знала сотни историй с грустным концом о молодых дамах, некогда живших в особняках, занятых ныне яслями и амбулаториями. Когда утром Антонина Романовна ушла, Марью Андреевну охватил страх. Она принялась звонить по телефону подругам. Но Шура Рождественская была на работе, Маруся Корф болела, а лучшей, закадычной подруги Матильды Серезмунд не оказалось в Москве: она уехала на пять дней в Узкое, в санаторий.