Марья Андреевна пошла в переднюю и открыла парадную дверь. Внизу кашляла лифтерша, на верхней площадке разговаривали женские голоса. Марья Андреевна послушала и, успокоившись, пошла в детскую. Днем пришла телеграмма от матери: "Воздержись приездом, похороны сегодня, телеграфируй состояние Сереженьки". - Я поеду, - решительно сказала Марья Андреевна. Но Антонина Романовна сказала: - Я не останусь одна с больным ребенком. Как хотите, но я не соглашаюсь, категорически. Марья Андреевна подчинилась. Утром наконец пришло письмо от Гриши. Он писал: "Такое синее небо только на верещагинских картинах - помнишь, в Третьяковке, где Индия. Грустно, ты и Сережка в ноябрьской слякоти, а здесь ходят в белом, цветы на улицах". Марья Андреевна читала письмо мужа, и мрак, в который она была погружена в последние дни, словно стал проясняться. Она вспомнила о предложении перевести для журнала роман американского писателя, вспомнила, что Гриша хотел в начале марта поехать с ней к морю. Она подумала: "Как все переплетено в жизни!" Она подошла к зеркалу. "Можно дать не меньше сорока пяти", - подумала Марья Андреевна, но не стала пудриться, а произнесла:

Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море...

Она пошла в кабинет и до ночи работала. Она вела общественную работу в профсоюзе работников издательств, и ей приходилось участвовать в разборе запутанных, конфликтных дел.

2

С утра Марья Андреевна ушла по делам. Ей не приходилось вешать табеля в учреждении, но работы у нее было много. Она переводила, читала на курсах по повышению квалификации учителей, консультировала в библиотечном институте, готовила кандидатскую диссертацию. Марье Андреевне нравилось, что ее, молодую, красивую женщину, уважают и даже побаиваются слушатели на курсах, ей нравилось спорить на педагогических советах. Она была честолюбива, и ее всегда удивляло, что некоторые ее знакомые, занимавшие высокое положение, собираясь по вечерам, дурачились, вспоминали всякие смешные случаи, философствовали о старости, молодости.