- Иностранец; только он уж лет тридцать как поселился в России. Его чуть ли не в тысяча восемьсот втором году какой-то князь из-за границы вывез... в качестве секретаря... скорее, полагать надо, камердинера. А выражается он по-русски точно бойко.

- Так залихватски, с такими вывертами и закрутасами,- вмешался я.

- Ну да. Только очень уж ненатурально. Они все так, эти обрусевшие немцы.

- Да ведь он чех.

- Не знаю; может быть. С женой он беседует по-немецки.

- А почему он себя ветераном двенадцатого года величает? Служил он, что ли, в ополчении?

- Какое в ополчении! Во время пожара в Москве оставался и имущества всего лишился... Вот вся его служба.

- Да зачем же он оставался в Москве? Фустов не переставал точить.

- Господь его знает! Слышал я, будто он у нас в шпионах состоял; да это, должно быть, пустое. А что за свои убытки он от казны вознаграждение получил, это верно.

- На нем мундирный фрак... Он, стало, служит?

- Служит. В кадетском корпусе преподавателем. Он надворный советник.

- Кто его жена?

- Здешняя немка, дочь колбасника... мясника...

- И ты часто к нему ходишь?

- Хожу.

- Что ж, весело у них?

- Довольно весело.

-- У него есть дети?

- Есть. От немки трое и от первой жены сын и дочь. .- А сколько старшей дочери лет?

- Лет двадцать пять.

Мне показалось, что Фустов ниже пригнулся к станку, и колесо шибче заходило и загудело под мерными толчками его ноги.

- Хороша она собой?

- Как на чей вкус. Лицо замечательное, да и вся она... замечательная особа.

"Ara!" - подумал я. Фустов продолжал свою работу, с особенным рвением и на следующий вопрос мой отвечал одним мычанием.

"Надо будет познакомиться!"- решил я про себя. VI

Несколько дней спустя мы вместе с Фустовым отправились кг. Ратчу на вечер. Жил он в деревянном доме с большим двором и садом, в Кривом переулке возле Пречистенского бульвара.